Порог любви. Книга 1 (1986)

Так уж сло­жилась судьба русского характера, что на его исто­рическом пути пришлось ему сплошь да рядом перескакивать через рытвины и ухабы и почти непрерыв­но отбиваться от ненавидящих, несметных враждеб­ных орд, от предательства и зависти.

<...>

... я вспомнил об этом в Дятьковском небольшом, всего в две комнатки, музее боевой славы, взяв в руки простую алюминиевую кружку с выцарапанными на её помятых боках именами узни­ков самых разных национальностей, прошедших через ад фашистских концлагерей, — узники гибли, а круж­ка переходила к новому хозяину. На ней до десятка фамилий — русские, французы, немцы, англичане... Потрясающий по своей силе человеческий документ, обжигающий душу, и невольно приходят мысли о том, что на земле опять неспокойно, и надо очень уж не­навидеть людей, чтобы вновь и вновь призывать к войне, что не только проклятие истории падет на лю­бого (как это всякий раз случалось и раньше), кто посмеет вознамериться поднять руку на жизнь — на драгоценнейшее достояние миллиардов людей, но и немедленное реальное физическое возмездие, и ника­кие молитвы ему не помогут.

<...>

Так называемый восточный вопрос, разрывавший Европу на две непри­миримые части — романо-германскую и славянскую — вот уже три столетия, ныне, частично утратив свой прежний смысл, приобрёл иную значимость, наполнившись иным содержанием и новым со­циальным и национальным смыслом; прибавилось ещё и то, что этот вопрос приобрёл теперь глобальное значение, и в его недра втянут весь без исключения потенциал возможностей человечества. Ни США, ни Западная Европа, особенно Англия, не могут при­мириться со своими катастрофическими потерями колоний, утратой влияния на большей части земного шара и, естественно, стараются убедить и себя, и других, что первопричина заключена в русской революции, ставшей первой искрой, вызвавшей необратимый про­цесс на земном шаре, и особенно после второй мировой войны, когда в мире особенно усилился национальный энтузиазм, и вот опять с новой силой разгорается восточная, вернее антисоветская, истерия, опять бранят и поносят скверный и неуживчивый якобы русский характер, который давно уже и сам по себе изнемогает от взвален­ных на свои плечи непомерных тягот и обязанностей, что и просле­живается в историческом объеме творчества ряда русских писате­лей и художников, следующих золотому правилу говорить своему народу только правду. В мире еще продолжается тенденция так называемого ныне западного мира диктовать свою волю, хотя центр тяжести в данном вопросе из Западной Европы давно уже переместился за океан, в США, а скорее всего в некий главенствующий центр, направляющий всю политику и жизнь западного мира, в виде какой-нибудь сверхсекретной масонской ложи, уходящей своими глубинными корнями в еще более сокровенные, тщательно скры­ваемые от всего мира недра. Западный мир, по существу, уже порабощён масонством, все более и более срастающимся с сионизмом; именно там, на пресловутом свободном Западе, и не может более свободно развиваться никакая национальная жизнь и культура. Ржавые пятна вырождения национальных культур на Западе на­лицо, и вся эта дьявольская мистификация о духовном якобы и социальном приоритете так называемого западного образа жизни все больше направляется из-за океана; к тому же американская космополитическая суперкультура непрерывно ныне обрушивается и на свою прародину сжигающим шквалом в явном стремлении вытравить из душ народов все национальное, сделать людей похо­жими, безразличными ко всему, кроме биологических потребно­стей...

Но вернемся к восточному вопросу, к тому самому, который не даёт спокойно спать ведущим западным политикам вот уже не одно столетие. Теперь этот вопрос обернулся иной своей стороной, и если раньше он основывался и питался свежими соками на религиозной основе, то теперь он приобрёл самое материальное звучание. Теперь уже нефть арабских стран объявляется причиной ненависти Запада к славянскому миру, хотя славяне, в том числе и русские, ни в ка­кой степени в этом не виноваты. Но славянский мир, являющийся ныне главной силой нового социального потока жизни и увлекаю­щий в своем прогрессивном движении исторически традиционно связанные с ним многие азиатские народы, уже одним фактом своего присутствия в мире мешает империализму расправиться с арабами так, как это он привык делать на протяжении многих столетий, — взять да и прихлопнуть непослушных силой, и качать нефть по-прежнему. И когда именно русского человека обвиняют в какой-то надуманной агрессивности, вроде бы даже природной, русский че­ловек вправе пожать плечами и продолжать делать своё дело, пото­му что ничего иного ему и не остаётся. В самом деле, не пересе­ляться же ему на Луну из-за того, что именно на Западе появляют­ся то Наполеон, то Гитлер, а то и госпожа Тэтчер с Рейганом, со своей потомственной русофобией...

<...>

Разумеется, я понимаю, что ничего не изменится от этих моих слов, но ведь верно и другое: что уже сколько раз, и как упорно, пытались лишить русский народ его истории, но с каждым новым столетием она лишь очищается от хлама и поверхностной пены и начинает сиять все ярче. История всякого великого народа имеет способность самоочищаться во времени, как бы концентрировать и как можно ярче высвечивать свои истинные ценности, укрепляя тем самым далёких потомков, и не временщикам от критики или истории их менять; да и никому этого вечного закона не переменить — ни земным царям, ни небесным, потому что духовная преемственность поколений — краеугольный камень прогресса и цивилизации.

<...>

Для миллионов матерей и вдов, для целых народов и охвачен­ных паникой и пессимизмом многих стран сорок первый год явился в ореоле неизмеримых мук и страданий, но именно он возвестил начало конца фашистской эры в центре Европы; сорок пятый тоже вызвал взрыв небывалых эмоций: кончилась долгая, изнуритель­ная, самая кровавая война, совсем кончилась; капитулировала и Япония; тяжкий вздох облегчения прокатился над обессилевшей землей; один за другим отменялись законы военного времени... Но эти заросшие бурьяном и молодым лесом, березняком, осинником, истерзанные поля России, но эти миллионы сирот и вдов, но лежа­щие в руинах города, но несколько не родившихся поколений...

На судьбу каждого человека в нашей стране, если он даже по­явился на свет уже много лет спустя после победы над фашизмом, наложила свой невидимый отпечаток война, отторгнувшая от сози­дательной жизни народа неисчислимый запас его творческих возможностей, унесшая двадцать миллионов человеческих жизней в самом расцвете сил. Двадцать миллионов. И многим на свете, даже тем, кто искренне стремился понять истину, показалось в ту пору, что Россия теперь на сотни лет отброшена назад, и ей уже никогда не выйти на передовые рубежи, и предстоит ей прозябать теперь во тьме неустроенности и нищеты. Показалось и опять не сбылось, не могло сбыться; и тут уж и самому хочется порассуждать, в чём же она, загадка, или, скорее уж, чудо России, о котором вот уже много лет гадают и пишут; ведь иные предсказатели, самые невежествен­ные в своем зоологическом ослеплении, в неприятии очевидного, стремятся унизить и опорочить, даже похоронить, всё советское, а вместе с ним и всё русское.

<...>

Россия необъятна, и всё же бывают гениальные прозрения, и мысль человеческая, словно пронзительная вера в ту же птицу-тройку, как у Гоголя, приобретает пророческий, вещий смысл. Тют­чевское: «Умом России не понять, аршином общим не измерить: у ней особенная стать — в Россию можно только верить» — одно из таких свидетельств, вобравшее в себя и неоглядные родные про­странства полей и лесов, и журавлиный зов над ними, и тысяче­летние пути народа, и героическое начало его национального харак­тера, пронёсшего через неисчислимые исторические катаклизмы и провалы, через невиданные битвы и свершения свою глубинную суть — суть творца и созидателя, а если это было жизненно необ­ходимо и дело касалось судеб родины, то и беззаветного воина, во­брали в себя золотые, как бы утяжелённые от влитого в них веч­ного смысла тютчевские слова и весь последующий путь, путь Рос­сии, и её самое отдалённое, необозримое и сейчас, будущее... Как же много могут вместить в себя человеческие слова, самые простые, всем давно известные, но рождённые в минуту высокого духовного подъема, что за бессмертное чудо такие слова! Чувствуете, как они немыслимо тяжелы и как прекрасны именно своей тяжестью? И как они светят и греют, как вспыхивают ярче, казалось бы, в самом сердце в немыслимо чёрные, провальные моменты!

Порог любви. Книга 2 (1988–2000)

...в Дерюгине, сконцентрировалась также и неистребимая вера в чудо, народный оптимизм, русская чудовищная жизнестойкость, во многом уже подорванная предшествующими десятилетиями тяжелейших испытаний, выпавших на долю России. Что произошло с Россией? Накликали беду её вдохновенные пророки? Тютчев? Достоевский? Лесков? Федоров? Своим гением, своим космическим пониманием духовности они невольно привлекали излишнее любопытство Европы, всегда ревниво следившей за русской жизнью, Европы, в основном уже успокоившейся и умиротворённой, давно оставившей поиск души и Бога, и лениво и сытно колышущейся в прилизанных и мелко-одинаковых берегах размеренной животной жизни. Россия всегда подсознательно раздражала Европу своей вечной взлохмаченностью и неуспокоенностью. Была и чисто физическая причина — огромность самой массы и протяжённость из материка в материк, что тоже возбуждало острую зависть, экспансию и страх.

В образе Захара Дерюгина Россия прошла почти весь свой двадцатый век, изнемогая и падая под тяжестью своего креста, влача его на свою космическую русскую Голгофу. И на глазах всего потрясенного мира ныне стаскивают безжизненное, но еще не мёртвое тело России под улюлюканье и свист отечественных и закордонных нетопырей и хоронят, заваливают бранью и грязью. Но в какой же могиле сие устрашающе неоглядное тело может поместиться?

Страшно миру — а вдруг воскреснет и опрокинутся горы от океана до океана, а сами океаны выплеснутся из своих берегов? Господи Боже, за что? И воскреснет ли?

<...>

....стесняются назвать и обозначить главное — необходимость прежде всего возрождения русской национальной государственной идеи, без чего, собственно, бессмысленно всё остальное — и сами «российские интернационалисты», и их борьба, метания, искания, философствования. Русская государственная имперская идея — естественное, концентрированное выражение смысла славянской, тем более русской, евразийской цивилизации, по духовному взлёту и степени концентрации самовыражения, не имеющей себе равных в истории человечества.

<...>

Всё приходит и уходит, переливается из одного в другое, сменяются поколения, и каждый должен обрести свой опыт и свой путь. Но есть нечто и стержневое в череде поколений, свершений и прегрешений человеческих — память родной земли, ревниво хранимая космосом в хрупком существе человека и бережно передаваемая от отцов и дедов к сыновьям и внукам.

Русские раздоры и склоки... Преподобный Сергий Радонежский горестно заметил: «Эта ненавистная рознь мира сего...» Неужели только большая народная кровь способна объединять и возвеличивать Россию? Когда же Бог прояснит наши души и наш разум, и мы увидим истинного нашего общего врага и объединимся для святой борьбы?

<...>

Без России и Сибири Украина обречена на нищету и бесправие, а это пространство — базис славянства, другой земли для него нет и не будет. От русской культуры и русского менталитета Украина никогда не освободится, потому что это обозначало бы освобождение от самих себя или еще проще — самоуничтожение.

<...>

Пожалуй, именно двадцатый век и революция семнадцатого явились теми роковыми жерновами, перемоловшими с помощью масоно-сионистских добавок русское национальное самосознание, внедрившими в русскую стихию яд разложения, оторвали ее от основы основ — земли и тем обессилили ее и лишили воли. И особенно заметно это стало в конце того же двадцатого века — прошедший, вернее, намеренно и искусно проведенный через все круги ада русский народ к исходу века потерял способность к сопротивлению. Произошло как бы окукливание нравственного и духовного начал русского народа; они, эти начала, покрывшись броней, утяжелившись непроницаемой ни для чего враждебного оболочкой, погрузились в оцепенение, чтобы очнуться и явиться в положенный срок. Но когда? Этого никто не может сказать, да это и не имеет значения. Здесь Бог уступил сатане, круг замкнулся, и отравленное жаждой ненасытного человечество пошло по тупиковому пути.

<...>

И Россия, кровью умытая, до неузнаваемости искалеченная непрошенными «перестройщиками», с явной натугой перетащилась в следующий век и тысячелетие. Самый раз оглянуться и хотя бы ненадолго задуматься, что оставлено в минувшей эпохе и что перекочевало с нами в новое столетие. Суждений и мнений много, и самых противоречивых, самых ожесточенных в своей непримиримости, и здесь придется опираться лишь на неопровержимые факты, говорящие сами за себя. Несомненно, двадцатый век был не только мученическим, трагическим, но и звездным веком России, титанической эпохой советской цивилизации, трудно, потом и кровью нарабатывавшей принципы и законы нового, социалистического общежития для всего человечества, и весь мир начинал неотвратимо меняться именно под воздействием советского строительства в национальных и социальных сферах. Но кто же теперь открыто признает подобные азбучные истины, когда движение России в поиске социального идеала было насильственно и подло оборвано и было обращено вспять, от свободной раскованной мысли к средневековью, а то и к рабству? Поистине космические перепады в одной стране и раз, и второй в одном столетии пугают статистического европейского обывателя, давно привыкшего к размеренной сытой животной жизни и встающего на дыбы лишь в случае угрозы его животному благополучию. Больше ничего в мире европейского обывателя (да и американского тоже) не интересует. И потому наработанное Россией в двадцатый, советский век изумленный так называемый западный мир никак не может не только снивелировать, но и просто переварить, реально освоить и претворить в действительность. Той же от природы паразитической Америке придется осваивать не одно столетие уже готовые советские научные проекты и разработки — своего она и тут не упустила. Но и в так называемой новой России, с паралитическими судорогами перетащившей себя в новое тысячелетие, еще остался немалый советский задел в фундаментальной науке, и в образовании, и в культуре, и в духовной сфере. После коллапса национальной жизни последнего десятилетия, вызванного бесцеремонной, циничной ложью новых властных верхов, синдром душевного оцепенения и опустошения у народа, естественно, будем надеяться, начинает слабеть и уступать место осознанным активным действиям, правда еще не слишком заметным. <...> Уже и в новых, идущих на штурм очередного столетия российских поколениях всё ощутимее начинает пробуждаться и звучать ген социальной справедливости, издревле присущий русскому народу и неизмеримо окрепший в советский период. Сражение за перелицовку русской души на западный, либеральный образец вновь, по сути дела, проиграно непрошеными ревнителями разрушения не ими самими построенного, страстными последователями незабвенного Левушки Троцкого, до самой последней минуты самозабвенно мечтавшего о разгроме России даже с помощью гитлеровского фашизма и многое сделавшего для его укрепления и становления в Европе.