Среда, 19.12.2018, 06:35

           Пётр Проскурин:

        электронные страницы памяти

Горяинова Е.Э. П.Л Проскурин "Свет судьбы" (продолжение)

«И мужество, и братство, и любовь...»

Повесть «Тайга» стала своеобразным катализатором творчества Проскурина в его работе над большим романом «Судьба», ставшим началом трилогии. В книге «Порог любви» автор рассказывает: «За месяц я написал повесть «Тайга» о пропавших в сопках миллионах; когда поставил последнюю точку в повести, сразу пришло и завершение «Судьбы»; многие узлы и ситуации романа стали на свои места естественно и просто, и я только недоумевал, как этого не видел раньше».

Центральным произведением в творчестве П.Л. Проскурина по праву можно назвать трилогию «Судьба», «Имя твоё», « Отречение», работа над которой шла в течение нескольких десятилетий. Первые две части появились в 1972-1977 гг., последняя часть была написана в конце 80-х — начале 90-х годов. Следует признать, что книги Проскурина стали явлением в нашей литературе 70-80-х годов, они были экранизированы, за первые две части трилогии автору была присуждена Государственная премия РСФСР имени A.M. Горького.

Основное внимание в трилогии писатель уделяет изображению судьбы Захара Дерюгина, центрального персонажа произведения, буденновского бойца, председателя колхоза в пору коллективизации, солдата, шесть раз бежавшего из фашистского плена, узника концлагеря, наконец, высланного в Хибратский леспромхоз на Каму. В одном из интервью П. Проскурин так ответил на вопрос почему главным героем «Судьбы» у него стал Захар Дерюгин — потомственный крестьянин: «Прежде всего конечно, потому что сам я вышел из крестьян — мне было легче проникнуть в душу такого героя, я его видел, чувствовал, знал, любил. Но мой интерес к герою совпал также с задачей более серьёзной — показать на судьбе простого деревенского человека плоды сложных революционных катаклизмов, нравственное раскрепощение народа, путь его от бесправия к социальным вершинам».

Судьба героя сливается с судьбой всего народа, с судьбой Родины, художественной ткани романа философски осмысливаются события 30 годов, драма Великой Отечественной войны, послевоенное время вплоть 80-х годов XX века. Композиционное единство трилогии придаёт истории одной семьи — семьи Захара и Ефросиньи Дерюгиных с их детьми и внуками, каждый из которых нашёл свою дорогу в жизни: дочь Алёна — врач, сыновья Иван и Егор — колхозники, сын Николай — учёный космонавт. Все они, начиная с бабки Авдотьи и кончая внучкой Кленей вступают в сложные взаимоотношения с окружающими людьми родственниками, с единомышленниками и врагами. На страницах романа встречаются колоритные фигуры крестьян и рабочих, инженеров врачей, учёных и художников, солдат и партизан, партийных и государственных деятелей.

Замечено, что в произведении Проскурина немаловажную роль играет изображение Избы, того «центра, где человек способен защить своё достоинство, принять самые важные, почти судьбоносные решения» (В. Чалмаев). В романе эта идея проводится не один раз, когда например, в сцене толоки — строительства всем миром нового дома для Дерюгиных. Перед самой войной их семья перешла из жалкой избёнки в этот светлый дом, но нашествие гитлеровцев нарушает счастливую жизнь; Ефросинья в решительную минуту сжигает своё дорогое вместе с поселившимися там пьяными фашистами. В финальной сцене первого тома «Судьбы» вновь возникает тема избы; «после освобождения села Авдотья и Ефросинья с ребятами остаются на пепелище, находят временный приют в немецком бункере. Здесь же оказывается Алёнка. Сцена символична: три поколения русских женщин восстанавливают домашний очаг, основу рода.

Во второй части трилогии «Имя твоё» Захар Дерюгин возвращается к мирной жизни нелёгким путём: он проходит «чистку» перед следственными органами, тяжело преодолевает душевный кризис. Окончательное нравственное исцеление героя наступает только в родном селе, среди дорогих сердцу людей. Он убеждается, что нужен, его предназначение — в заботе о взрослых и малых детях. Можно согласиться с мнением критика В.Чалмаева, который увидел характерную особенность проскуринской прозы в том, что «главное явление морального восхождения его героев не в умалении до простого человека, не в существовании «над народом», а в своеобразном превращении человека из народа в симврол всего народа, в гиперболизации возможностей, качеств человека по меркам народа. Это происходит и Захаром Дерюгиным, мужицким Прометеем, с его женой Ефросиньей, превращающейся не просто в мать своих и приемных детей, а в «Мать скорбящую». Проскурин создаёт образы -ориентиры, наделяя отдельного человека нравственным опытом поколений, сверхличной мудростью.


«Раскаянье последнего порога...»

Критики неоднократно отмечали, что в основе прозаической ткани произведений Проскурина лежит слияние личного и надличностного, относительного, реально-бытового и абсолютного, исходящего из глубинного веления рода. Отчетливо эта особенность проявилась в лаконичных и в то же время глубоко философских повестях писателя, таких, как «В старых ракитах», «Полуденные сны», «Ранние сумерки», «Тихий, тихий звон» и других. Памяти умершей матери, сельской труженицы Прасковьи Яковлевны, посвящена повесть Проскурина «В старых ракитах». Ситуация, воспроизведенная в ней, вполне типична. Общая тональность повести — мотив прощания не только с умершим самым близким человеком, но и с целым периодом жизни — детством, юностью, дорогими воспоминаниями. Сюжет повести перекликается с произведениями В. Распутина о деревне, а главные образы родственны «распутинским старухам». Проскурин предлагает свой вариант судьбы беспомощной, постаревшей деревенской труженицы — жизнь у детей в городе. Хотя об этой жизни писатель сообщает немного, но читатель догадывается о ней по характерным деталям: взаимное непонимание сына и невестки, пьянство одного и равнодушие другой. Однако старуха Евдокия принимает свою судьбу такой, какая она есть. Ей приятна забота сына, она думает о внуке, служащем в армии. Единственная её просьба к сыну: «Ты ж гляди, Василий, ты меня тут, в городе, не зарывай, ты меня домой, в Вырубки отвези. Я буду рядом с матерью, твоей бабкой, да с братьями рядом лежать... Я тут не хочу, в городе-то...» Первая часть повести рассказывает о том, как Василий старается выполнить последнюю волю матери. И если вначале, поддавшись уговорам жены об экономии денег, он пытается добиться разрешения похоронить мать на городском кладбище, то впоследствии, столкнувшись с бюрократическими препонами, он окончательно убеждается в том, что его долг — отвезти тело матери в родной дом, родную деревню и похоронить на сельском погосте. Что- то меняется в самом Василии, самое главное — в нём появляется решительная сила добиться своего. Это происходит после инцидента с «лысеньким, с невзрачным маленьким личиком человечком», который потребовал от него паспорт матери. « — А у неё нет паспорта, — теперь Василий почти не дышал, стараясь осадить поднимающуюся изнутри мутную, душную волну. — Сначала не давали, затем старая стала, не нужно было — и не взяла. Вот приехала из деревни, заболела, и всё — шестьдесят шесть лет, на тот свет и без паспорта принимают. Теперь понятно? На тот свет — пожалуй, а вот на кладбище — трудновато. Эх вы, — сказал Василий с какой-то светлой тоской, стыдясь всего — и себя, и этих перепугано глядящих людей. — Она с десяти годов работала, ей шестьдесят шесть лет, и никто с неё паспорт не спра-шивал. А похоронить её по-людски, значит, нельзя... Что ж, похороним по-своему... Эх, вы...» С этого момента начинается трудный и печальный путь главного героя, возвращающегося по весенней распутице в родную деревню. Немало людей откликнулись на его горе, помогли с деньгами, машиной. Друг-шофер вызвался отвезти гроб в Вырубки. Дорога была неблизкая. Здесь автор весьма точно передаёт состояние человека, узнающего когда-то родные, но давно уже забытые места: «...у Василия, раньше никогда не замечавшего ни леса, ни поля, ни неба вокруг, сейчас от каждого поворота дороги, открывавшей глазам ещё что-то новое, всё тяжелело сердце; он с жадностью чего-то ждал, словно впервые видел этот мир». За долгие годы изменился не только Василий, но и покинутая им деревня. Глазам героя и его напарника в начинающих сгущаться сумерках предстала безрадостная картина абсолютного безлюдья, «ни одной живой души не было видно, ни одного живого звука не слышалось; что-то непонятное, пугающее и высшее было в этом безлюдье...» Однако деревня жива: ещё теплится жизнь в нескольких избах, собираются своей общиной старухи — бабка Пелагея, Анисиха, Чумазая и другие. Время словно застыло в Вырубках, старух заботят вечные вопросы о земле, хлебе, детях, давно уже перебравшихся в город. И не старческое брюзжание, а истинная боль и тревога звучат в их оценке современной жизни: «Какая-то не такая нынче жизнь пошла, какая-то запойная, — вздохнула бабка Пелагея. — Во, Во! — с готовностью поддержала её бабка Анисиха. — Сеют бегом! Убирают бегом! Налетят воронами, всё поклюют, всё перекопают! Глядишь, нету никого, нет ничего! Господи, прости, анчихристы!» Старухи живут на земле, сроднились с нею, всё для них просто и ясно, оттого так буднично звучит леденящее душу Василия предложение одной из них повыть над покойницей. В этот момент читатель вместе с героем ощущает неразрывную связь повседневного и вечного, относительного и абсолютного. Не выдержав пронзительного, сжимающего сердце причитания старух, Василий выходит на улицу и как никогда чувствует прикосновение вечности: «В неистовстве ветра он слышал сейчас то, чего не дано, да и нельзя слышать человеку, и, потрясённый, готов был остаться здесь навсегда и раствориться в этой безжалостной ночи, все сметающей прочь перед собой и оставляющей за собой лишь нетронутое, готовое принять неведомые семена и дать неведомые всходы. И то, что не умещалось сейчас в нём, разрывало ему душу, и он, жалко всхлипнув от страха, что всё это безумие и счастье промчится мимо него и исчезнет бесследно, пошёл, задыхаясь, в густой мартовский ветер, пытаясь продлить это безумно прихлынувшее торжество души, и он услышал нежные, серебряные звоны, как когда-то в счастливом детском сне». 
 
Вторая часть повести резко отличается по своему настроению от первой и последней. Она представляет собой воспоминания героя о детстве. В памяти Василия одна за другой встают как радостные, светлые, так и тяжелые, трагические картины из прошлого: солнечный день, когда «даже воздух был какой-то золотистый», поход с матерью и братом в лес за березовыми ветками; баня с отцом, так и оставшимся навсегда в его представлении молодым; страшное горе, постигшее семью, когда принесли похоронку на отца; умирающий брат Коля, подорвавшийся на оставленной фашистами мине. Все это впечатления не только героя, но и в какой-то степени самого автора. Возвращаясь мысленно в детство, Василий пытается восстановить неповторимое ощущение полета, свободы, чувство «бездумной радости», с которыми он жил в довоенном родном доме, пока не пришла в него беда. После получения похоронного извещения на отца детство Василия закончилось. Он ещё пребывал в малолетнем возрасте, жил вместе с братом и матерью в уютном доме, но казалось, что сиротство, одиночество поселились в нём навсегда: «Всё уцелело, а хозяина, мужика — больше нет, вот словно кто взял и вынул душу, теперь хоть живи, хоть умирай». Однако Евдокия, пережившая не только смерть мужа, но и страшное прощание со старшим сыном, свою душу не потеряла и сохранила ее для дома. Она своим трудом, своей любовью к людям стала своего рода связующим звеном между прошлым поколением и потомками. Не случайно мать Василия сохранила старинную икону Ивана-воина, которую перед смертью просила передать внуку.  

В третьей части, как никогда ранее, чувствуется насыщенность философскими раздумьями писателя и его героя о жизни и смерти, о мгновении и вечности. Большое значение приобретают образы дома, ветра, деревьев, огня, земли. Автор с большим мастерством рисует психологическое состояние человека, потерявшего мать, ощутившего себя самым старшим в семье: «Матери, понятного, самого близкого человека, подчас надоедавшей ему своими причитаниями и деревенскими, основанными на самых простых и верных вещах наставлениями, больше не было; от мысли, что теперь впереди открытое, никем не защищённое пространство, он даже приостановился. Он опять почувствовал, как тяжело шевельнулось сердце. С уходом матери впереди действительно ничего больше не было, теперь сам он вышел на первый рубеж, и это было главным. Прошагать дальше и дальше, не спрашивая зачем и для чего, стиснуть зубы, вот теперь что ему осталось и чего никогда не понимали и не поймут сыновья в отношении отцов, но ведь он и сам не понимал этого вот до последней минуты». Последние страницы повести насыщены пейзажными зарисовками, неоднократно в них возникает образ старых ракит: «Погост существовал столько же, сколько и сам посёлок, и столетние ракиты, высаженные вокруг него, вероятно, ещё прапрадедами нынешних вырубковцев, стояли вокруг погоста частыми, невероятной толщины колоннами; они давно заматерели и остановились в росте, гниль прела в них многочисленные дупла, заселяемые весной самой разной крылатой живностью, но они вызывали не чувство уродливости, а скорее невольное чувство удивления и уважения». Старые ракиты становятся своего рода философским символом границы, разделяющей и в то же время соединяющей всё живущее с ушедшим в небытие: «Сейчас, подойдя к ракитам с запрокинутыми в одну сторону по ветру голыми и гибкими верхними ветвями, Василий испытывал двоякое состояние: он уже устал и отяжелел от жизни, знал, что стоит на самой передовой линии, разделявшей все на жизнь и смерть, но в то же время, начиная различать певучий, непрерывный посвист ветра в ракитах, он невольно подобрался; что-то проглянуло и стало сильнее звучать из самого детства...» И как кульминация данного размышления — очень точное и верное определение психологического состояния человека: «Это было выше и глубже страха; это был еще не осознанный, живущий и копившийся в десятках и сотнях поколений, бесконечно передающийся от отца к сыну трепет живой жизни перед тайной исчезновения, перед тайной конца. Образ старых ракит как некоего философского рубежа между повседневностью и вечностью раскрывает смысл названия повести. 

Не меньшей значимостью и глубиной обладает в произведении образ «безжалостного и размашистого ветра как символа бессознательно; стихии, темных сил, живущих в природе и человеке.

В финале произведения с особой силой звучит ставший традиционным для Проскурина мотив дома Для писателя это не просто жилище, дом становится олицетворением истории рода, семьи. Ещё только подъезжая в родной избе, Василий вспомнил, сколько труда он вложил в её обустройство, представил, что здесь прошла его молодость, сюда от привёл молодую жену, здесь родился его сын, и всё это «нерасторжимо связывалось с тем, что стояло в кузове ещё не остывшей, разгорячённой после долгой дороги машины», т.е. гробом с телом матери. 
 
Интересно проследить, как меняются эпитеты, художественные определения, относящиеся к понятию дома: «родной», «добротный», «хороший» — и, с другой стороны, «обречённый» Об избе рассуждают после похорон Василий и его друг детства Андрей, который советует оформить документы на дом, с тем чтобы использовать его в качестве дачи, или, на худой конец, продать на дрова: «Много, конечно, не дадут, а сотни полторы-две любой даст». Это предложение больно задевает Василия, так как он подспудно понимал, что именно здесь было что-то настоящее, с чем хоть и можно расстаться, но надсмеяться, отдав на дрова, никак невозможно. И случается не-предвиденное — вылетевшие из печки искры поджигают стружки, приготовленные для растопки еще хозяйкой дома, постепенно пламя охватывает всё большую площадь. Василий же сознательно не дает товарищу затушить огонь, и сам не делает этого. 

Критикой не раз отмечалось, что главные герои Проскурина в кульминационные моменты испытывают пожар в душе. Такой пожар, испепеляющий, выжигающий всё, вспыхнул и в душе похоронившего мать и расставшегося с прошлым Василия. 

«Беги, полоумный, сгоришь! Ты душу свою палишь, корень свой в огонь кинул! Бездомец, сволота, отцову память — в огонь!» — в исступлении крикнул Андрей. 
  Василий встал... и, прикрывая лицо ладонями, отступил, теперь он отчётливо слышал, как кричит от боли душа дома, сработанного его собственными руками и сердцем». Почему же Василий не стал тушить пожар? Скорее всего, потому, что не хотел отдавать на поругание, за бесценок на дрова не дом родной, а часть души своей, часть самого себя, ту память, которая осталась в нём от прошлой жизни. Но в то же время он многое теряет: в огне гибнет завещанная ему и его сыну икона Ивана-воина. 
 
Как и во многих своих произведениях, Проскурин в кульминационный момент сталкивает противоположные нравственные позиции. Если Василий горюет о том, что «сгорел Иван-воин! Ничего не осталось, никакой памяти», то для его товарища, Андрея, самое большое несчастье за-ключается в том, что в огне сгинула припасённая на неделю водка. 

Последние строки произведения звучат патетически. Василий, уйдя от пожара во тьму, слышит в своём сознании голос матери, который сливается с дыханием земли. «И тогда он, вздрагивая от какого-то невидимого чувства открытия и прозрения, с трудом опустился на землю и услышал, как земля тяжело и жадно дышит, поглощая весеннюю влагу». В словах этих звучит надежда на возрождение героя, ощутившего своё глубинное родство с землей. Оптимистическое чувство вызывает у читателя и по-толстовски глубокое описание стремящихся навстречу весне и жизни старых ракит: «... мелким торжествующим бисером проснувшихся почек были усыпаны самые тонкие и нежные ветви ракит, и весенняя зелень была там ещё ярче; два-три тёплых дня — и ракиты были готовы бесшумно взорваться зелёным пламенем, выбросить невзрачные бледно-жёлтые серёжки, что бы ещё (какой же раз под этим небом?) подтвердить незыблемость и радость жизни...» 

Творчество П.Л. Проскурина отличается цельностью, единством мотивов, глубиной содержания. Так, философский смысл повести «В старых ракитах» в сжатом виде выражен в стихотворных строках писателя: 

У каждого свои околицы,
Где, падая в седые мхи,
Смиренно души наши молятся
За прежние свои грехи.
И где в минуту безответную,
Подняв промытые глаза,
Опять мы видим даль заветную —
Свои дремучие леса


Нужно отметить, что в конце 80-х годов вокруг произведений П. Проскурина развернулась делая дискуссия в прессе. В связи с общей переоценкой ценностей, резкой критике были подвергнуты и прежние авторитеты, и прежние идеалы советской эпохи. 

Как заметил Ю. Бондарев, «в 90-е годы и даже раньше усилиями господствующей в общественном сознании критики и журналистики либерального направления имя Петра Проскурина было оболгано, стало едва ли не синонимом художественной беспомощности, позора, обскурантизма». 

Для писателя наступило нелёгкое время, но и здесь мужество не изменило Петру Лукичу. В отличие от многих своих коллег, он остался верен себе, своим взглядам на русского человека, его прошлое и его будущее. И время всё расставило на свои места. Его произведения, как и художественные фильмы, созданные по романам «Судьба», «Имя твоё» режиссером Евгением Матвеевым, находят широкую аудиторию поклонников и почитателей. 

Осмысление процессов, происходящих в истории России конца XX века, нашло своё отражение в последних произведениях Петра Проскурина: романе «Число зверя», повестях «Чёрные птицы» и «Седьмая стража». Начало нового тысячелетия Проскурин отметил выходом в свет новой книги «Мужчины белых ночей», которая включила в себя семь небольших повестей, точно отразивших духовные перемены в нашей жизни, что позволяет говорить об острой современности писателя. И в новых произведениях писатель остался верен себе, своему творческому кредо: говорить только правду о радостях и страданиях своего народа, из глубины которого он вышел. 

Творчество Петра Лукича Проскурина наполнено глубокими раздумьями о предназначении чело-века, о его ответственности за всё происходящее на земле. В центре внимания писателя всегда находилась жизнь родного народа, трагические минуты его истории. Мысли Проскурина — «об Орловщине и Брянщине, Рязанщине и Вологодчине, о Псковщине, о землях коренной России, о её подзолах, глинах и супесях, поднявших на себе державу, взрастившую могучую, неповторимую литературу и духовность, в свою очередь возведших подвижничество в непрерывный подвиг...» Проскурин всегда был уверен в том, что «чудо России всегда лишь в её человеке, в простых, работных, «черных людях», в неустанных тружениках, непрерывно из года в год ткущих полотно жизни, ведущих непрерывную борозду жизни и попутно не спеша смахивающих солёный пот со лба» («Порог любви»). 

О чём бы ни писал П.Л. Проскурин — о войне или современности, о суровом сибирском крае или средней полосе, о крестьянах или учёных, — никогда не покидала его мысль о судьбе России. Совсем по-гоголевски звучат трепетно-возвышенные слова в одном из первых произведений писателя: «Русь! Вздыбилась ты, огромная и неоглядная, заслонила истерзанной грудью Вселенную, и заалели снега твои от крови, поредели леса твои от пламени...Неисчерпаемыми оказались силы твои. Скажи, Русь, как назвать тебя? Несгорающим факелом, осветившим жизнь человечеству на многие годы вперёд? Страдалицей? Героиней? Ты и то, и другое, и третье, Русь!»
Меню сайта
Календарь
«  Декабрь 2018  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
31
Статистика

Расскажи друзьям: